| Власть | Главная версия | Деньги | Общество | Культура | Ситуация | Спорт | Биография |
| ||||||||
|
||||||||
|
||||||||
|
АБСОЛЮТНЫЙ «ТУТОПЛАНЕТЯНИН»
Этот человек раздражает многих. Одних — резкостью суждений. Других — телевизионной везучестью. Третьих — постоянными попытками узнать всё обо всём. И испробовать себя во всех ипостасях — на ТВ и радио в качестве ведущего, в театре и кино в амплуа актёра и режиссёра. Зовут этого человека Александр Гордон. Несмотря на свой инфернальный образ, к вящему изумлению, он оказался удивительно мягким и толерантным собеседником. И ответил на вопросы корреспондента «Версии» с исключительной обстоятельностью. — Александр, кто вы прежде всего — журналист, актёр, режиссёр или учёный-исследователь? — По образованию я актёр, окончил Щукинское театральное училище. Знаете, представителей этой профессии учат притворяться, вот я всю жизнь и притворяюсь кем-то. Иногда — ведущим телепрограммы, иногда — ведущим программы на радио, иногда — режиссёром. А ещё иногда притворяюсь актёром. Что же касается журналистики, то я вообще не понимаю, что это за профессия. На мой взгляд, любой честный человек, который не стесняется, мог бы назвать себя журналистом. Есть какая-то корпоративная этика, есть обязательство говорить правду, но я никогда не понимал, кто её знает, эту правду? Вот у нас правду говорит ИТАР-ТАСС, все остальные так или иначе её искажают. Поэтому я — кто угодно, только не журналист. Если кто-то меня так называет, я негодую! — Но вы же работаете на радио, на ТВ. И как же вас именовать? — Меня можно назвать «радиочеловеком» или «телечеловеком». Всё, что я когда-либо делал, за редким исключением, носило оттенок авторства. А раз авторство, значит, врёшь. Ведь какая у любого автора задача? Наврать побольше, чтобы поверили. — Допустим, но ваше авторство распространяется на самые разные области культуры. Не случается ли раздвоение личности? — Конечно, в том, чем я занимаюсь, присутствует и шизофренический налёт. Особенно очевидным, я думаю, он станет в январе, поскольку на телевидении наряду с моей печальной «передачей для всех», которая называется «Стресс», выйдет вторая серия ночной программы «Гордон». Вот тогда и начнутся проблемы с тем, чтобы разобраться, какой Гордон настоящий. — А действительно, какой? — Да пёс его знает! У нас многие критики оценивают саму персону тем, что она делает. Они совершенно не понимают того, что человеку, который сыграл Гитлера или Ленина, нельзя раз и навсегда присваивать этот имидж. Он не становится Гитлером или Лениным... Вот так же и я: в одной передаче я играю одно, в другой — другое, на сцене — третье, в жизни — четвёртое... — Значит, ваш имидж в разных программах всего лишь лицедейство? — Конечно! У каждого человека есть своё «непосредственное пространство». Это, как правило, его ближайшее окружение и непубличное одиночество. Когда ты в туалете, например. Там есть шанс понять, кто ты такой. Как только появляется лишняя пара глаз и как только понимаешь, что создаёшь какой-то продукт, который обязан быть интересен кому-то ещё, ты начинаешь «выстраивать» своё поведение. Оно может быть каким угодно — уместным или неуместным, раздражающим или впечатляющим, запоминающимся или сознательно вызывающим проклятия. Но ты всё равно напяливаешь на себя маску. И вот у меня таких масок целый арсенал. — А не противоречит ли какая-то из них вашим душевным основам или устремлениям? — Да все противоречат! Что бы ты ни делал, как только снимаешь маску, становится стыдно. Это нормальное состояние человека, по-моему. Мне не стыдно только за мой фильм. («Пастух своих коров». — Прим. ред.) Его могут ругать, терзать, не понимать — меня это совершенно не волнует. Он создан по формуле «дело сделано, совесть чиста». А во всём остальном совесть чиста не очень: что-то можно было бы вовсе не делать, что-то я сделал хорошо, но за деньги. — Стало быть, к похвалам и клевете вы относитесь равнодушно? — Ну, так нельзя сказать... Но я уже давно перестал негодовать или на кого-то обижаться. Бывает обидно не за себя, а за то, что ты сделал — за «продукт». Ведь одно неверное замечание, одна тупая шутка может подорвать у какого-то количества наивных и доверяющих прессе людей веру в то, что им предстоит увидеть. А это в конечном итоге может снизить эффект воздействия. Впрочем, сам я в последнее время вообще ничего не читаю: у меня есть помощники, которые отслеживают всё, где появляется фамилия Гордон. Распечатывают, приносят мне. Ну а я читаю только самое одиозное, да и то редко. — И это не вызывает у вас никаких эмоций? — Конечно, иногда хочется и по морде дать. Но, скажем, что сделаешь, если критик — женщина, да ещё и в возрасте?.. — По роду деятельности вам приходится быть человеком публичным, но многим кажется, что в душе вы — одинокий волк. Нет ли противоречия между этим? — Ну, насчёт животного я бы ещё подумал: наверное, не волк, а верблюд какой-то одинокий. Одинокий верблюд, это очень красиво!.. (Смеётся.) Конечно, публичность — это кара, и вполне заслуженная. Ведь этим я зарабатываю себе на жизнь и на гипотетическую возможность снимать кино дальше. Потому что, если ты «никто» и звать тебя «никак», если у тебя есть энное количество идей, но ты не работаешь в рекламе, как Звягинцев, или не дружишь с Эрнстом, то шансов у тебя нет никаких! А вот когда ты 3 раза сидишь и беседуешь в своей программе с министром культуры, когда ты можешь себе позволить похлопать его по плечу, глядишь, что-нибудь да перепадёт. За всё приходится расплачиваться, прежде всего тем самым стыдом, который посещает тебя при каждом публичном выступлении. — А во время программы «Гордон» вас этот самый ужас часто посещал? — Всё равно стыдно. Сидят люди, а ты киваешь им с умным видом. Никому же не скажешь, что ты на самом деле не понимаешь, о чём они говорят. Ты начинаешь задавать какие-то вопросы, а все сразу: «Смотри, какой он грамотный!» Стыдно... Была бы моя воля, я бы молчал на протяжении всей программы. Разве не идеальная ситуация: люди приходят, говорят, а я сижу и молчу? Но приходится рот разевать. А потом, когда читаешь стенограммы (мы издаём их в виде книжек), думаешь: «Боже, промолчал бы, козёл, зачем влез, и разговор в другое русло повернул, людей спутал». Стыдно бывает... — После этого в «Стрессе» вы решили передохнуть — побаловать людей забавными историями? — Баловство не самое великое. «Стресс» — программа очень сложная, она записывается блоками. И вот за 2 дня записи я, как футболист, теряю от 2 до 3 килограммов веса. По энергоёмкости «Стресс» никак нельзя сравнить с ночной программой. При этом, к сожалению, у меня там пока получается далеко не всё, что я хотел. Кроме того, поскольку идёт запись, есть «период отставания»: я уже понимаю, что нужно изменить, но сделать это можно только через 3 недели, когда плёнка будет готова. В итоге есть некая инерция, чего не было в ночных программах. А ещё «Стресс» — это совсем другой жанр: программа должна быть легкомысленной, но я не знаю, получается она такой или нет. Иногда мне предъявляют претензии: откуда вы взяли этих странных героев? Мне хочется ответить, перефразируя сказанное Иосифом Виссарионовичем: «Ребята, извините, другого народа у меня для вас нет». Выборка у нас аккуратная — люди приезжают со всех уголков России. Приезжают сами, никто их не неволит. Им платят за проезд, устраивают в гостиницы, а они выходят и полощут своё бельё у всех на глазах. Значит, им это нужно. Я вот искренне пытаюсь понять, на хрена?! И иногда не понимаю. Но в том, что это есть «великий и могучий» русский народ, у меня сомнений нет. — Но это всё-таки маргинальная часть «великого и могучего»... — Да ладно! С кем не случались истории, про которые рассказывают эти люди? Ну, не в том виде, так в другом. Каждый был и идиотом, и подлецом, и героем, и сволочью, и жертвой, и страдальцем. Не всякий, правда, будет об этом рассказывать. Но это мы и есть — чего тут мудрить. — Иногда кажется, что вы, как учёный, препарируете общество. Или даже как инопланетянин... — Я — абсолютный «тутопланетянин», целиком отсюда. Другое дело, что некоторые проявления человечества — эмоции, физиология, интеллект — действительно вызывают во мне неподдельный интерес, а иногда и восхищение. Вообще, позиция исследователя очень удобна: ты не оптимист и не пессимист. Скажем, понимает какой-то орнитолог, что не уродилась какая-то муха, и говорит: «Знаешь, в этом году поколение соек вымрет». Ему говорят: «Ну, ты — пессимист!» А он: «Почему же? Просто мух нет, а они их едят». — Что вам подсказывают результаты вашего исследования: вымрут ли сойки? — Какие-то непременно вымрут, но на их месте появятся другие. Может, лучше, может, хуже, может, дневные сойки, может, сойки-уроды. Но появятся — это точно. Я не оптимист, но знаю, что до конца нам, к сожалению, ещё далеко. — К сожалению?! — Конечно. Потому что, если бы до конца было близко, то появился бы шанс ответить на извечные вопросы. А поскольку день смерти человечества не назначен, а если и назначен, то дата нам неизвестна, а если известна, то произойдёт это не в ближайшие десятки тысяч— миллионов лет, то будет как у Толстого: «Ну, плодятся, размножаются...» А вот если бы действительно остался один, последний, может быть, ему и померещилось бы что-то настоящее. В предсмертном сне.
|
